На Колыме

Брат выдающегося советского художника-баталиста Александр Александрович Кривоногов родился в Сарапуле, окончил здесь сельхозтехникум, затем сельскохозяйственный институт. В 1936 году Сарапульским военкоматом был призван на срочную службу. В 1937-м находился в Монголии, где его арестовали по обвинению в контрреволюционной агитации и пропаганде. Десять лет он провел в лагерях. Об этом – его повесть «Распрощавшись с Колымской тайгой», отрывки из которой предлагаем вниманию читателей

Александр КРИВОНОГОВ,
1930-е годы

Из повести «Распрощавшись с Колымской тайгой».
Ноябрь-декабрь на Колыме – время тихое, когда не понимаешь, есть ли на свете солнце: все кажется, что продолжается холодная, суровая ночь. Слышишь в темноте голос старосты и охранников: «Подъем! А ну, контрики-фашисты, выползай!» Старостой лагеря был бывший работник милиции из Ворошиловграда по фамилии Карунный, отбывал срок по 109-й (злоупотребление властью). Он любил открывать дверь в барак, чтобы заходил холодный воздух, мы в
полутьме одевались, Карунный же стоял с дрыном в руках и бил по спине зазевавшихся. Выскочив на улицу, мы протирали глаза и щеки снегом, затем шли в столовую. После завтрака нас выстраивали на улице, читали раскомандировку лагерю. С ноября по февраль она состояла в основном из одних и тех же работ:
– звено Ткача – бурить землю под могилы;
– звено Габриеля – расчистка котлована под могилы;
– звено Образцова – поделка гробов;
– звено Щербакова – в похоронной команде…
Ежедневно в небольшой командировке умирали по три-пять человек. Падали на грунт прямо в забоях, везя тачку. Умирали в бараках, не поднявшись с нар. Причина – непосильный каторжный труд при холоде 48-54 градуса. Диагноз – дистрофия. Перед тем как захоронить, мертвецов поленницей складывали в карцер. Затем работник УРЧ (учетно-распределительная часть) надевал на шею каждому бирку, где были написаны фамилия, имя, отчество, год рождения, статья, срок. Поскольку трупы были окоченевшими, снять отпечатки пальцев было невозможно. Для осуществления этой процедуры необходимо было их «разморозить». Тогда пальцы свободно примут черную мастику, и отпечатки останутся на специальной карточке, именуемой «Архив 3». Вот на эту-то работу (перенос трупов из карцера на полати в мастерскую, где снизу стояла раскаленная печка) старший десятник Кузнецов подобрал меня и шахтера из Донбасса Щербакова. Меня из жалости: я был молод и таял с каждым днем, а Щербакова за то, что он молчун. Щербаков всегда брал мертвеца за ноги, я – за голову (Щербаков головы боялся), перетаскивали на полати, когда он оттаивал, сообщали об этом работнику УРЧ и старосте. Они снимали отпечатки, после чего мы уносили труп снова в карцер.
После похоронная команда в сопровождении охранников и лагерного старосты увозила трупы к траншеям на специальных санях, куда впрягались по четыре-шесть человек. Бывали случаи, когда при списании заключенного в «Архив 3» находили неточность отпечатков пальцев, тогда приезжали на место захоронения, раскапывали траншеи и по биркам проверяли вновь.
Жизнь шла своим чередом. Однажды рано утром нас погнали корчевать мелкий березняк для территории под склад взрывматериалов. Мороз был градусов 58, пока мы шли к месту работы, не заметили, как обморозились. Оттирать было поздно. Особенно сильно пострадали я и бывший начальник политотдела Цибриковский. Возвратились в лагерь, в медпункт. Поражение оказалось настолько серьезным, что нас освободили от работы. На лице образовались раны, их промыли раствором марганца и забинтовали. Как раз в это время приехала специальная комиссия. Хорошенько осмотрели нас и признали, что еще один месяц жизни здесь может стать для многих последним: настолько все были истощены. Вскоре после этого мы «переехали» на рудник «Кинжал», километров в тридцати от колымского шоссе. Лагерь большой. Добротные бараки. Просторная столовая, при входе в нее каждый выпивал мерку разведенного настоя кедрового стланика – от цинги.
Работали заключенные здесь бурильщиками, взрывниками, крепильщиками, забойщиками, откатчиками. Нас встретили и развели по баракам, где, не веря своим глазам, мы увидели хлеб, оставшийся после обеда. В другом бараке – то же самое. С голодухи наелись так, что к утру многим стало плохо.

В лагере на Колыме

Сначала меня определили грузчиком в бригаде Шпренгеля. Кормили хорошо, и очень скоро я, видимо, приобрел формы, достойные для работы в шахте – лесогоном. В зиму 39-40 годов на ключе «Стремительный» началось строительство обогатительной фабрики. «Кинжала» выделили 180 человек, в их числе оказался и я. На этом лаг-пункте было порядка больше, а в революционные праздники даже давали отдых; и только тех, у кого были наиболее «опасные» преступления, сажали на время праздников в карцер. Одним из таких «особо опасных» считался бывший проректор Института красной профессуры Е. Н. Семенов. Работавший кузнецом Корней Шпаковский часто в шутку спорил с ним: «Семенов! Если ты коммунист, то почему зовут-то тебя Евлогий? Ведь все Евлогии – попы!» Завхозом на стройке
был Александр Иванович Малашенков. Он жалел нас, особенно тех, кто был помоложе: подберет группу, придумает небольшую работу, а потом кормит всех белым хлебом и чаем со сгущенным молоком. «Пейте, ребята, – говорит, – жульнический чай». Почему «жульнический», объяснил нам позднее. Оказывается, воры-жулики, как дикие волки, долгое время могут быть голодными, пока что-нибудь не украдут. Но уж когда попалась добыча, едят сытно, с аппетитом.
В 1940 году фабрику построили. Работников раскидали по Колыме. Я попал на прииск Утиный, на берегу Колымы. Здесь не чувствовалось лагерной жизни. Небольшая группа заключенных занималась ремонтными работами. Часть группы обслуживала пионерский лагерь, двое стариков даже работали поварами, поэтому с питанием в это время проблем у нас не было: ели отменные блюда, а самое главное – пили настоящий компот. Но скоро сезон закончился, а вместе с ним и наше благополучие; и мы попали на Хетинский горнорудный комбинат.
Наступил июнь 1941 года. Как-то с очередным поручением шел я к конторе производственного участка, вдруг навстречу мне попался заключенный Эдильштейн. Он быстро проговорил: «Война! Германия напала на нас!» Заместитель начальника комбината Спиридонов запретил слушать радио, и мы несколько дней не могли узнать, что происходит в СССР. Но дня через три к нам приехал начальник Дальстроя И. Ф. Никишов и в окружении вольнонаемных и заключенных заявил: «Война покажет, кто нам враг, а кто друг». Радио включили по всем баракам. Для поощрения победителей соцсоревнования был учрежден деревянный переходящий щит, а вместе с ним на бригаду или звено выдавали живого поросенка, которого тут же забивали и варили суп. Лагерники работали с подъемом: понимали, что Родине, как никогда, нужен металл. Прошло немного времени, и вся Колыма стала питаться хлебом Канады, мясными консервами и колбасой. Колыма давала золото, олово, пушнину.
В 1943 году по всем лаг-пунктам развесили постановление о снижении сроков наказания. В списке лагерников была и моя фамилия.
Время шло. Наступил день, когда мне выдали пачку махорки и удостоверение о выбытии из лагеря Хета. Утром 31 декабря 1943 года я был уже в Оротукане, в управлении кадров. Направили меня экономистом по труду в Оротуканский завод горного и обогатительного оборудования, жить устроили в двухэтажное здание, в комнату, где, кроме меня, жили еще трое бывших зэков.

В Оротукане Александр Кривоногов встретил и полюбил девушку Раю, ставшую его женой. В 1947 году они оба получили разрешение выехать на материк и отправились в Свердловск, где в то время жила мама Александра Александровича. В первые же дни она попросила сына поставить свечи Спасителю в церкви на Михайловском кладбище: «Я стоял вместе с сотнями молящихся, слушал священные песнопения и плакал, глядя на ухоженные могилы под белоствольными березками, вспоминая о тех, кто закопан в мерзлую землю, в траншеи без креста и последнего «прости», кого никто и никогда не навестит, не поклонится праху отца, сына, брата, мужа. Вечная память тебе, многострадальный русский человек. Мы, оставшиеся в живых, поклонимся за всех вас распятию Христа».

А. А. Кривоногов (второй слева) на открытии музея, посвященного
художнику П. А. Кривоногову, 1997 год. Село Киясово

В 1991-2001 годах Александр Александрович возглавлял Екатеринбургскую областную ассоциацию жертв политических репрессий. Ушел из жизни 29 ноября 2004 года.
Автобиографическая повесть «Распрощавшись с Колымской тайгой» была напечатана в № 12 журнала «Урал» в 2001 году.

Т. Пеганова,
координатор проекта
«Память Сарапула»

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *