Из записок эвакуированного

Однажды, прижавшись
спиной к теплой печ-
ке в комнате нашей хозяйки,
Нина Васильевна поделилась
радостью: сын Юра принят на
оборонный завод. Это значит
— бронь. И солидная рабочая
карточка: восемьсот граммов
хлеба и даже какие-то граммы
жиров, круп, мяса или рыбы.
Какая поддержка для семьи!
Ее глаза светились радостью,
и всегда бледные щеки, кажет-
ся, порозовели. И как все были
рады за нее! Все жили бедно,
все недоедали, но все знали,
что положение семьи Нины
Васильевны — хуже некуда.
Через несколько месяцев
«отдышки», подаренной ей
судьбой, она снова пришла
в комнату хозяйки, ставшей
для многих своеобразной ис-
поведальной, и выложила горе,
совершенно неожиданно обру-
шившееся на ее семью. В дро-
вяном сарае Нина Васильевна
обнаружила спрятанную кем-
то разную одежду, «нажала»
на Юрия, и он сознался матери,
что она краденая. Сын связал-
ся с воровской шайкой.
Нет, она пришла не за со-
ветом, а поделиться, очистить
душу. Решение было уже при-
нято: Нина Васильевна сходи-
ла в райвоенкомат и умолила
снять с ее сына бронь и немед-
ленно отправить в действую-
щую армию. Просьбу ее удов-
летворили.
Прошло еще несколько ме-
сяцев. И снова Нина Васи-
льевна — в «исповедальню». И
перечитывает, еле шевеля бес-
кровными губами, содержимое
страшного белого пакета, где со-
общается, что танкист Юрий Д.
пал смертью храбрых в первом
же бою.
Она всегда спокойна, Нина
Васильевна. А сейчас — камен-
но спокойна. После длинной
паузы, когда стук настенных
часов становится громким, как
работающий трактор, она с
трудом выдавливает:
— А ведь сама послала его на
смерть.
Все молчат. В таких случаях
трудно что-либо сказать.
Нет, не жестокие люди слу-
шали в тот вечер исповедь
Нины Васильевны. Но думали
они, наверное, так же, как и
она, когда, тяжело вздохнув и
обведя всех просветленными
глазами, она отвердевшим го-
лосом сказала:
— И все-таки какое счастье!
Ведь Юрий погиб за Родину!
Сапожник? Да какой он са-
пожник, он самый обык-
новенный чеботарь. Тоже на-
шли сапожника!
Это наша квартирная хозяй-
ка просвещает маму. Я прислу-
шиваюсь к разговору и узнаю
интересную сарапульскую
особенность. Оказывается, кто
чинит сапоги и ботинки, под-
шивает пимы или даже шьет
новую обувь — это еще далеко
не сапожник. Это еще толь-
ко чеботарь. А сапожник — это
звучит гордо. Это звучит, как
скрипач, да не какой-нибудь
зачуханный оркестрант, а на

уровне Давида Ойстраха. Са-
пожник — это специалист экс-
тра-класса, изготавливающий
обувь на самый придирчивый
глаз.
Уж Нина Александровна
знает! Ее покойный муж был
сапожником. Не чеботарем,
подчеркивает она, а с апожни-
ком. О древней славе местных
обувщиков я узнал много лет
спустя из книги Константина
Седова «Даурия». Сибирские
казаки считали признаком хо-
рошего тона носить сарапуль-
ские сапоги.
В кино Нина Александров-
на любит ходить вместе с
нами. А если порвется пленка
или вдруг появляются кадры
вверх ногами, то известно, что
происходит в зале. Во всех го-
родах на Руси зрители кричат
в адрес киномеханика: «Са-
пожник!». Но только не в Сара-
пуле, где многим поколениям
прививалось уважение к этому
ремеслу.
И вдруг, когда зажегся свет
после порыва пленки, сразу
несколько голосов выкрикну-
ли: «Сапожник!».
Наша хозяйка аж сплюнула
с досады:
— Это не сарапульцы, а «ику-
ированные», которые не по-
нимают, что такое сапожник.
«Выковыренные», — уточняет
она в отместку за надругатель-
ство над уважаемым ремеслом.
Я хочу дать ей понять, «ику-
ированный» «икуированному»
рознь. Поэтому стараюсь пере-
кричать «сапожников»:
— Чеботарь! Чеботарь!
Мой выкрик дружно подхва-
тывают, видать, в зале немало
истинных сарапульцев.
Когда началась война,
Нине Александровне
было пятьдесят четыре года.
Тонкое бледное лицо в глубо-
ких морщинах и живые свет-
лые глаза. Толстая светло-
русая коса, в которой седина
почти неприметна. Маленькая,
подвижная, очень энергичная,
несмотря на тяжелую болезнь
легких.
Вечно в хлопотах по дому,
вечно чем-то занятая, всегда
готовая помочь словом и делом,
она была главой не только сво-
ей семьи, но и была признан-
ным добрым советчиком в де-
лах своих квартирантов.
Но настал тот страшный час,
когда и Нине Александровне
потребовалась помощь. Почта-
льон принес не белый конверт,
которого все боялись, а тре-
угольник с обратным адресом
Володиной полевой почты. И
наша хозяйка, как это пове-
лось, начала у печки читать
сразу вслух. Радостное выра-
жение лица еще не успело сой-
ти с ее лица после строк горя-
чей похвалы ее сыну — теперь
уже комиссару Владимиру
Солину, когда она прочитала:
«…Погиб смертью храбрых…
похоронили с воинскими поче-
стями…»
А потом тряслись в безутеш-
ном горе худенькие плечи. А
потом ежедневно ее руки ис-
кали работы, работы, рабо-
ты… Чтобы как-то забыться. И
мама, приходившая из школы
вечером, оставляя проверку
тетрадей на более позднее вре-
мя, тянула Нину Александров-
ну на улицу, на люди, в кино, в
театр.
Прошло несколько тяжелых,
томительных, наполненных
тоской, пропитанных горем
дней. Снова жизнь нашего ма-
ленького домика, обшитого по-
темневшей дощечкой, входила
в свою привычную колею.
И снова заходит на нашу по-
ловину эта сердечная женщи-
на и говорит:
— Айда-те ко мне. Замерзли,
небось… У меня самовар готов.
Чай в чайнике — это не чай, а
так, пойло какое-то. Настоя-
щий чай — это только в само-
варе.
Когда мы рассаживаемся за
столом, хозяйка лезет в «гор-
ку» за заветным пакетиком и
поясняет, что это фамильный
чай. «Фамильный» — значит
настоящий, а не морковный,
какой мы пьем все эти месяцы.
Она щедро разливает аро-
матный напиток, от которого
мы давно отвыкли и который
хозяйка берегла, может быть,
к торжественному случаю.
И тогда я понял, что, кроме
работы, есть еще один сильный
способ заглушить неутешное
горе: это делать людям добро.
В неброском, без колонн и
прочих украшений зда-
нии на улице Горького распо-
лагался драматический театр.
Как любили его сарапульцы!
Любой спектакль шел при
переполненном зале, а о пре-
мьерах и говорить нечего. На
первые постановки старались
попасть и те, кто жил в ближ-
них, да и дальних селах и по-
селках — Ершовке, Камбарке,
Армязи…
Нет, не громкие титулы ис-
полнителей привлекали в
театр зрителей. И не форма-
листские выкрутасы, до ко-
торых охочи некоторые наши
современные постановщики,
привлекали в театр зрителей
военной поры. Думаю, что это,
прежде всего, близкий сердцу
каждого зрителя репертуар.
Вот запомнившиеся спектакли
сезона 1941-1942 годов.
«Фронт». Но это еще не тот
всесоюзно прогремевший
«Фронт» Александра Корней-
чука. Пьеса, имени автора я,
к сожалению, не помню, рас-
сказывала о самых первых
днях войны. Она несла в себе
большой эмоциональный за-
ряд. Она рассказывала о му-
жестве наших воинов в тяже-
лых отступательных боях, и,
наверное, первая затронула
важный вопрос времени — ро-
ста мастерства наших коман-
диров.
С большим волнением смо-
трели сарапульцы постановки
о славе русского оружия, о до-
блести великого народа в иные
исторические времена. Это,
например, «Полководец Куту-
зов». На всю жизнь врезались
в память артисты: Каюнов в
главной роли, Гальнбек в роли
императора Александра Пер-
вого, Патрин — генерал Багра-
тион, Пастунов — крестьянин-
патриот.
…Девушка в длинном бе-
лом платье срывает со стены
отцовскую саблю и отрезает
свою темную косу. Она поки-
дает родительский дом, что-
бы идти защищать Родину.
Удивление, радость вызывает
у меня фраза, брошенная той
героиней отцу: «Скачу верхом
со Старцевой горы…».
Живописная Старцева гора
покрыта вековыми соснами.
По преданию, в этом месте
жил старец-отшельник, дав-
ший имя горе. Под этой горой,
на берегу Камы, грузили мы в
памятные дни камень для до-
рожных работ.
Оказывается, героиня пье-
сы «Надежда Дурова» — сара-
пульчанка, она выросла здесь
и отсюда ушла в бессмертие.
И многие старинные здания
помнят лихую всадницу, гар-
цевавшую на сарапульских
мостовых. Как это волнует, как
зажигает! И видишь, что ар-
тисты играют с таким вдохно-
вением, как, может, не играли
в мирные дни. Еще далеко до
блистательных «Давным-дав-
но» и «Гусарской баллады», а
в Сарапуле идет пьеса, где ге-
роиня — подлинная, с невыду-
манным именем. А значит — и с
подлинными событиями и по-
воротами судьбы.
Спектакли ставились бы-
стро, но добротно, с отличны-
ми декорациями и правдивы-
ми костюмами. И блестяще
играли актеры. После войны
вся труппа была переведе-
на в республиканский центр
— Ижевск. Но и новая труппа,
пришедшая на смену прежней,
ставила отличные спектакли.
Большим успехом пользова-
лись постановки «Парень из
нашего города», «Константин
Заслонов». Зрителя волновало
только что минувшее, а театр
уже говорил с ним о дне сегод-
няшнем пьесами «Губернатор
провинции» (по ней вскоре был
снят фильм «Встреча на Эль-
бе»), «Глубокие корни».
Идет пятое десятилетие с
тех памятных театральных
сезонов. Но я (и, наверное, не
один я) по сию пору испыты-
ваю чувство горячей призна-
тельности тем, кто в то труд-
ное время поддерживал в нас
горячую веру в победу над
фашизмом.
В конце ноября мне испол-
нилось семнадцать, а 10
января 1942 года я получил по-
вестку из военкомата. Так что,
по крайней мере, половине из
нас, родившихся в 1925 году,
не исполнилось восемнадцати,
когда в двадцатых числах ян-
варя мы сели в эшелоны… Впе-
реди был учебный автополк, а
затем Курская дуга, Белорус-
сия, Польша, Германия.
После демобилизации я
приехал в 1947 году в Са-
рапул к родителям. Летом 1948
года окончил 10-й класс вечер-
ней школы рабочей молодежи
№ 1, а в августе поступил на
юридический факультет МГУ.
В это же время мои родите-
ли переехали в Сталиногорск
(ныне Новомосковск).
В течение примерно трид-
цати лет мама регулярно
переписывалась с нашей
квартирной хозяйкой Ниной
Александровной Солиной.
Две старые женщины дели-
лись самым сокровенным. Из
писем мы узнали, что Нина
Александровна сначала похо-
ронила сына — бывшего фрон-
товика Евгения, затем — дочь
Глафиру. Судьба продолжала
испытывать эту хрупкую на
вид женщину.
В одном из своих последних
писем она сообщала, что живет
с младшей дочерью и внуком,
материально хорошо обеспече-
на и всем довольна: «И все же
я согласилась бы есть суп из
селедочных головок, лишь бы
вернуть ТО время».
Нет, не войну, разумеется,
она хотела вернуть. А те вре-
мена, когда люди были откры-
ты друг другу, как никогда.
Когда делились последним и
не было большей радости, как
радость помочь друг другу.
Когда миллионы эвакуиро-
ванных семей слились с се-
мьями, приютившими их, в
единую семью.
Заканчивая свои воспоми-
нания, я от всего сердца
желаю, чтобы женщины Уд-
муртии никогда не провожали
своих близких на фронт. Ве-
ликая благодарность, земной
поклон тем, кто приютил нас
в лихие годы войны! Доброго
здоровья и благоденствия их
детям и внукам!

М. Шитова.
По материалам архивов
Музея истории и культуры
Среднего Прикамья.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *